История одного стихотворения

Из выступления Игоря Иртеньева в Доме-музее Булата Окуджавы 18 октября 1998 года

Гоп со смыком
И. Иртеньеву

Вот какая странная пора:
митинги с утра и до утра.
Гитлеровские обноски
примеряет хам московский,
а толпа орет ему „ура!“

Я прошу, конечно, извинить,
только как все это расценить:
русские фашистов били,
но об этом что, забыли?
И готовы свастику носить?

Ну, а может, это только сброд?
Просто сброд хмельной раззявил рот?
Жаждет он, как прежде, скопом
в услуженье быть холопом?..
Ну а сброд — конечно, не народ…

Впрочем, утешенье лишь на час:
зря я обольщался в смысле масс.
Что-то слишком много сброда —
не видать за ним народа…
И у нас в подъезде свет погас.

(Булат Окуджава, 1992)

Как-то я написал стихи, посвященные Булату Окуджаве. Стихи иронические. Я вдруг страшно стал сомневаться, можно ли это стихотворение вообще каким-то образом печатать и себя очень глупо повел. И решил получить как бы благословение Окуджавы на публикацию этого стихотворения.

Я позвонил своей приятельнице Веронике Долиной, прочел этот стишок и говорю: «Вот, Вероника, хочу у Булата Шалвовича спросить соизволения на публикацию». Она говорит: «Ты, по-моему, вообще перетанчиваешь, потому что ничего в нем, строго говоря, такого нету обидного». Я спросил у нее телефон Окуджавы, она говорит: «Ну, звонить тебе, наверное, не стоит, потому что он может оказаться не в настроении, а ты человек впечатлительный, тебя это как-то травмирует, но если тебе так уж неймется — напиши ему письмо, хотя, я повторяю, ничего тут не вижу особенного».

Я написал письмо, составленное в довольно высокопарных выражениях. Потом позвонил еще одному своему приятелю, большому знатоку бонтона — Александру Кабакову. Он мне сделал пару правок — ну, условно говоря, заменил «Ваше превосходительство» на «Милостивый государь». Я это откорректировал, подписал и решил послать вместе со стихотвореньем.

Проходит какое-то время. А у меня на письменном столе довольно быстро культурные слои такие образуются — это зрелище не для слабых, мой письменный стол, — там все вот так набросано… Спустя какое-то время, дней через десять, наверное, я увидел, что оригинал, уже правленый — то есть правильный «канонический» текст — у меня остался на столе. И тут я понял, что, видимо, послал перечерканный с исправлениями. Не очень-то мне было понятно, послал я ему собственно стихотворение или нет. Я понял, что начинаю погружаться в какую-то совершенно идиотскую ситуацию, как муха в банку с вареньем. Из-за своей мнительности я обрастаю совершенно ненужными какими-то подробностями.

Я стал ему судорожно звонить по телефону, чтобы как бы отозвать письмо.

Он не подходил к телефону. Я звонил ему на Безбожный, а он, наверное, был в Переделкине. Я начинаю дергаться.

Какое-то безумие совершенное, высосанная из пальца история.

Потом все это как-то подзабылось — другие дела…

Месяца два спустя я встречаю Окуджаву в ЦДЛ и начинаю ему эту историю рассказывать. Он отнесся ко мне сочувственно — как к сумасшедшему — и так мягко все выслушал. Потом говорит: «Ну, а само-то стихотворение, о чем речь там, вы не могли бы его прочесть?». Это все происходит в ЦДЛ, в гардеробе. Я себя чувствую полным идиотом — мне еще только не хватает встать на стул и ему это стихотворение прочесть, как мальчику на елке. Тем не менее я это стихотворение читаю.

А стихотворение вот какое.

Я шел к Смоленской по Арбату,
По стороне его по правой,
И вдруг увидел там Булата,
Он оказался Окуджавой.

Хотя он выглядел нестаро,
Была в глазах его усталость,
Была в руках его гитара,
Что мне излишним показалось.

Акын арбатского асфальта
Шел в направлении заката...
На мостовой крутили сальто
Два полуголых акробата.

Долговолосые пииты
Слагали платные сонеты,
В одеждах диких кришнаиты
Конец предсказывали света.

И женщины, чей род занятий
Не оставлял сомнений тени,
Раскрыв бесстыжие объятья,
Сулили гражданам забвенье.

— Ужель о том звенели струны
Моей подруги либеральной?! —
Воскликнул скальд, меча перуны
В картины адрес аморальной.

Был смех толпы ему ответом,
Ему, обласканному небом...
Я был, товарищи, при этом,
Но лучше б я при этом не был.

Он послушал, хмыкнул: «А что, — говорит, — по-моему, очень милые стихи, вы их обязательно напечатайте, а если они у вас войдут в книжку, то я был бы очень рад от вас эту книжку получить», — благословил таким образом, значит.

Я послал ему эти стихи, когда они вышли в «Юности», потом подарил ему свою книжку — на какой-то встрече в театре Жванецкого…

А потом вдруг через неделю, я сижу у себя дома, раздается звонок: «Здравствуйте, Игорь, это говорит Булат Окуджава. Я прочел вашу книжку».

Дальше он мне сказал такие вещи, которые мне просто неловко пересказывать. Я так не краснел никогда. Он мне сказал очень теплые слова, действительно. Это была очень высокая оценка. Я совершенно кирпичным покрылся румянцем и говорю: «Мне это даже неловко слышать». Он отвечает: «Я вообще не комплиментщик, так что это все от сердца».

Одно из самых сильных впечатлений вообще в моей жизни — этот звонок был.

Потом, какое-то время спустя, еще через год, наверное, а, может, даже и два, мы выступали на вечере «Литературной газеты». И вдруг он прочел стихотворение — с посвящением мне. Трудно описать мои чувства. А потом еще какое-то время спустя — еще, может быть, через полгода — эти стихи вышли в одной из последних его подборок в журнале «Знамя» с посвящением — «Игорю Иртеньеву». Это, конечно, были подарки судьбы.

Сколько уж времени прошло…

И вот, всех нас сюда привела память о нем. Конечно, это не зарастает, и не зарастет никогда… 

« Вернуться к списку статей